Художники Феодосии

1855

На третье утро доехали до реки жёлтой и косматой, которая прыгала в горных ущельях. Это был Тибр. Погода стояла тёплая, всё было кругом красиво, роскошно, и я горел нетерпеньем увидеть вечный город. Но вот после скудного завтрака, состоящего из колбасы и яичницы с салатом, мы снова уселись в рыдван. На полдороге я не вытерпел и попросил каретника позволить мне сесть на крышу дилижанса. Наконец, въехали мы в нескончаемые заборы или каменные стены и вырвались на простор, где вдруг показался Понте Молло. Тибр вился широкой жёлтой лентой, а позади кипарисовых рощ виднелся купол Петра и синелась Монте Мария, а за ней голубовато-розовая цепь гор. "Это Рим! - заорал я. - Roma!!!" И, наконец, мы въехали в Вечный город через Порте дель Пополо, остановились в Альберго дона Мишели.

Давно, кажется, в детстве, был я в зверинце и прочитал на клетке: "Россомаха". Зверёк этот сновал во все стороны - и в бока, и вверх, и вниз без всякой системы, и с тех пор, когда я вижу людей-хлопотунов, то сейчас говорю "россомаха". Но, приехав в Рим, это название честно приложил к себе и начал сновать, во все концы, тоже без всякой системы, не зная улиц, и, наконец, только вспомнил, что адреса всех художников в кафе Греко, куда и отправился.

Было уже около пяти часов, и вот я очутился в дымном кабаке, довольно глубоком, где по стенам силуэтами рисовались посетители, коих было легион. Шум, гам, трескотня посуды, свист гостей, зовущих камер-лакеев, и отклик их: "Eco, signore"<"Да, синьор" (итал.).>, хохот. А в глубине чучорская музыка с гнусливым пением "чучи". Всё это меня ошеломило. Гляжу направо, налево - ни одной рожи знакомой, начинал уже жалеть, как вдруг слышу в глубине хохот и чисто православную матерщину. Ну, думаю, спасён!

Я смело подхожу к столу, около которого сидит человек пять молодых людей, натравливающих пуделя на хозяйского кота. Первым узнал меня Орест Тимошевский, по прозванию "Тимоха". Мы обнялись, он был уже выпивши и как следует, начались представления. Тут сидели гравёр Пищалкин, аматер-художник Брандт, дьячок Долотский. Конечно, стали пить. Расспросам не было конца, где тот, где этот - здесь, а кто в Неаполе и прочее. Приведя мысли немного в порядок, спрашиваю: "А где бы поесть, господа?". - "Какая тут еда, подожди до 7 часов, пойдём все тогда в тратторию, а теперь пей и рассказывай". Надо было быть вежливым, и я, точно, начал пить. Спросил себе сыру, кусок хлеба и таким образом продержался до 7 часов, и тогда кто пошёл к Лепре, а кто в тратторию "дель Белль Арте". Меня отвели в последнюю, за что я был сильно обруган Тимошевским, ибо он был завсегдатай у Лепре. Тут я встретил Евграфа Сорокина, Железнова, кн. Максутова, И.К. Макарова, Лагорио, Забеллу юного, Чернышёва. Вскоре пришли Кабанов, Давыдов. "Где Бронников?" - спрашиваю, - говорят: "Едет". - "А Вениг?" - "Эта немецкая свинья к Овербеку прилепилась, и мы его не видим".

На другой день из Альберго я перебрался к кн. Максутову на Виа Систина - это было почти рядом с Монте Пинчио, неподалёку от Тринита де Монте. Как и прежде, князь мой ничего не делал, аккуратно ходил к обеду и к ужину с товарищами в тратторию, а до этого зайдёт, бывало, к товарищам, к Мишке Железнову, и тут-то начинаются вечные споры про искусство, где, конечно, К.П. Брюллов был всегда ореолом русского художества. Во всё своё пребывание в Риме Мишка писал "Ангела молитвы" в подражание известному ангелу Брюллова, так что получил название "художника по ангельской части". Он был хотя жалкою, но какою-то душою общества. Во время моего приезда в Рим слыл за знатока искусства, читал и даже писал всё опять более про Брюллова, собирал его этюды, дружил с Титони, у которого жил и умер Карл Павлович. И так как мы все тогда никакого Бога по живописи в России не признавали, то, пожалуй, и верили ему. Но после дело стало иное, мы окрепли, стали глядеть своими глазами и теории Мишки сделались смешными и односторонними.

Но довольно о нём, пойдём далее. О Железнове ещё речь будет, ибо он, по своей бесхарактерности и бездарности, часто нас беспокоил. Дельнее всех нас по искусству и, пожалуй, по рисунку был Евграф Сорокин. Это всегда был хороший товарищ и прекрасный человек, хотя недостаток образования до старости оставил на нём отпечаток сырого человека. Сорокин был прекрасным рисовальщиком и преподавателем, писал мудро образа, но по части картин был человек без эстетического чувства и без идеи, а когда исполнит её, так выходило плохо - передумано и даже бестолково. Сорокин был нашим коноводом. Ему верили, его слушали, замечания его всегда были правдивы и метки.