Художники Феодосии

Будучи морским художником, я увлёкся Гюденом, ходил в его мастерскую, но когда повидал картины Эжена Изабе, то Гюден мне показался паточным и слабым. Жозеф Верне со своим ловким пошибом и сочинёнными пейзажами тоже меня не удовлетворил. С ним я был знаком ещё по картинам в петербургском Эрмитаже. Рокеплан, писавший фигуры нормандцев, был колоритен, но сочинения и натяжки за волосы эффектов заместо реальной натуры тоже меня не трогали. Оставалось пойти к Изабе. Я жил от него очень недалеко. Авеню Фроше был художественный центр северного Парижа. В глубине её стояла огромная липа, и под этой липой после завтрака в хорошую погоду все художники этого околодка собирались покурить, и тут велась самая живая беседа, где Изабе был председателем.

Раз как-то я туда пробрался и стоял поодаль, робко глядя на живого и бойкого Изабе, маленького, но крайне энергичного, и одолевала меня дума, как бы с ним сойтись. Мой сожитель Жирарде его не знал лично, но дал совет подойти к нему: "Скажите, что вы такой-то, и просите позволения осмотреть его работы". Так и случилось. Изабе принял меня очень ласково. Узнав, что я пенсионер Академии и моряк, стал расспрашивать про наш флот и под конец спросил меня, что я здесь делаю. "Хочу учиться, но, право, кроме вас не вижу ни одного специалиста этого дела. Не примите меня за дерзкого и навязчивого человека и, ежели возможно, то не откажите указать мне, что я должен делать". Тут я ему сказал, что имею заказ от Государя Николая Павловича писать историю Крымской войны, к которому я сделал этюды на местах, но просто боюсь приступить. Последнее его заинтересовало, и он ласково сказал мне: "Очень буду рад вам быть полезным, приходите ко мне, приносите ваши работы, и я всегда дам добрый совет".

Радость моя была великая. Я притащил к нему мои этюды, говоря, что хотел бы сделать картину к выставке. Он выбрал у меня вид Константинополя и сказал: "Попробуйте сделать этот вид. Придумав освещение, составьте и начертите картину, напишите эскиз, и я приду к вам, чтобы сделать замечания перед началом письма".

Через десять дней ко мне пришёл Изабе. Поглядев на трёхаршинное полотно, молча потребовал уголь и вдруг посредине картины на скате горы бойко начертил два гигантских тополя, которые разом заполнили пейзаж и отдалили Золотой Рог на необозримую даль. "Ге-е, - сказал он протяжно, - это вас пугает? Не бойтесь и продолжайте. Эскиз ваш красками мне очень нравится. Начинайте, и когда подмалюете, то скажите". Уходя, ещё раз взглянул на полотно и говорит: "У вас в этюдах я видел кладбище. Вы его поместите под кипарисами - это будет уместно!".

Через неделю я к нему зашёл. Он был один, работал над громадной картиной "Пожар парохода "Австрия"". На бурных волнах плыл громадный пароход. Корма была высоко поднята, а с неё на обрывках снастей спускались люди в катер, падали и тонули. Вся корма была занята публикой, и чёрный дым с пламенем составляли сильную колоритную массу на сером небе. Движение в фигурах и во всей обстановке было могучее, колорит Изабе играл здесь во всей красе, и я просто ошалел, стоя раскрывши рот. "Ну, что вы скажете, ге-е?" Я молчал. "Ну, вы моряк, знаток линий корабля, как вы на это смотрите?"

Тут я только обратил внимание на корпус судна, подошёл поближе к холсту и отступил назад, прикинул невольно палец к глазу и всё-таки молчал. "Ну, нашли что-нибудь, не бойтесь, говорите!" - "Да, - говорю, - корма-то у вас не в пропорции с длиною парохода, линии, кажется, очень быстро падают к носу". - "Ге-е..., да, это правда, пожалуй, только не задавайте много работы, сообразите, что фигуры уже написаны". - "Фигуры с кормы останутся все на месте, да, - говорю я, - и боковые тоже не понадобится переменить, только корпус судна, и то от половины до конца". - "Ну, возьмите мел и чертите". - "Не могу, - был мой ответ, - позвольте сперва наметить вам остов на полу мастерской, тот же размер, и коли убедитесь, что я прав, тогда и к картине приступим". - "Умно!"